Было тусклое осеннее утро. Николай Петрович шёл по улице 50-летия Октября, держа в левой руке нераскрытым старый чёрный зонт. Правая рука у него была свободна, и он иногда помахивал ей. На улице, ни впереди, ни сзади Николая Петровича никого не было. Наверное, все ещё спали – подумал Николай Петрович; возможно, сегодня даже был выходной. Откуда-то из дали из громкоговорителей доносилась песня «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно…» Николай Петрович остановился, взглянул в небо: не собираются ли там тучи, и, постояв так, поднявши голову к небу, несколько секунд, пошёл дальше своим путём, куда-то вперёд по улице 50-летия Октября.
«Я шагаю с работы устало, Я люблю тебя, жизнь, И хочу чтобы лучше ты стала…»
Может быть, он думал о чём-то своём, временами отвлекаясь на слова песни, и поглядывая на окна, проходивших мимо домов: не выглянул ли кто оттуда, но никто не выглядывал, да и дождь не собирался начинаться. Он шёл неторопливо… Вдруг сзади прямо между его ног протиснулась белая курица и бесцеремонно, не задерживаясь, побежала вперёд по улице 50-летия Октября в том же направлении, что шёл Николай Петрович. Это обстоятельство его несколько удивило, нельзя, конечно, сказать, что очень, ибо Николай Петрович по природе своей был невозмутим, но всё-таки… откуда здесь взялась курица? и почему ей приспичило пробежать между ног Николая Петровича? Кажется, это даже как-то задело его самолюбие: возможно, он не мог ожидать такой наглости от такого глупого животного как курица. Николай Петрович постарался забыть о ней, и это у него, кажется, получалось. Всё-таки осеннее утро, хотя и тусклое. И, возможно, выходной.
«Детство, юность, вокзалы, причалы, Будут внуки потом, Всё опять повторится сначала.»
Курица, убежав вперёд уже скрылась из виду. А Николай Петрович всё шёл и шёл вперёд по улице 50-летия Октября. Шёл и шёл… Вдруг Николая Петровича кольнуло в спину (наверное, нерв зажался), и от этого Николай Петрович отвлёкся от своего задумчивого шага и взглянул вперёд. Впереди навстречу ему бежала та же самая курица. Николай Петрович опять немного удивился. «Чего это она бегает взад-вперёд?» И, кстати, она снова бежала прямо на Николая Петровича, будто целясь снова угодить ему между ног и проскочить через них как через ворота. Николай Петрович даже немного задумался, как поступить ему: пропустить её или отойти в сторону, или сжать ноги так, чтобы проход для курицы оказался бы закрытым. Курица приближалась. Она неслась прямо-таки в припрыжку, весёлая какая-то, будто обкуренная; казалось, что у неё язык должен висеть на боку и болтаться, как у собаки. Николай Петрович даже увидел этот язык… И вот она почти у ног Николая Петровича прямо посреди улицы 50-летия Октября. И в следующее мгновение Николай Петрович поступил так, как не мог ожидать от себя, уважаемого человека. Курица только приблизилась, уже успела снова просунуть свою шею между ног Николая Петровича, чтобы опять пробежать как через ворота, как Николай Петрович, сам того не ожидая, в одно мгновение сжал ноги. Получилось так, что эта бедная белая курица оказалась зажата в тисках ног Николая Петровича так, что голова её была сзади Николая Петровича, а задница – спереди его, и он даже мог отлупить её по ней своим нераскрытым старым чёрным зонтом. Но почему-то он не стал этого делать – он поступил совершенно по-иному, совершенно неожиданно и для себя, и для курицы и дико для них обоих. С каким-то неистовым криком «А-а-а-а-а-а-а!» он отшвырнул далеко влево свой зонт, так, что он улетел на проезжую часть (где за всё это время никто пока ещё не проезжал), присел на корточки и, схватив обеими руками курицу за шею, выдернул её из тисков ног. Курица, естественно, вообще не понимала, что происходит и потому была в диком шоке. Николай Петрович схватил курицу так: левой рукой он зажал её у основания шеи, а правой схватил снизу головы и как бы пытался выгнуть курицу, как кочергу. Он выгнул её шею (курица в это время кричала по-своему) и впился своими пожелтевшими зубами в шею бедной птицы. Из места укуса брызнула кровь. А курица крякнула и замолкла.
В громкоговорителях что-то взвизгнуло, и заиграла задорная плясовая.
- Помогите! Помогите! – закричал где-то сзади женский голос, - Люди добрые! Да что же это такое делается?! Среди белого дня!.. Люди добрые!
Николай Петрович оглянулся. Откуда-то, с конца улицы 50-летия Октября, в сторону Николая Петровича неслась, задыхаясь и крича, престарелая баба в платке и с матерчатой сумкой в руке. Николай Петрович почувствовал, что сейчас будут бить… Он даже выронил бездыханное куриное тело на асфальт.
- Ах ты, скотина такая! Да что же это делается?! – она уже стояла возле него.
-Дура! – выкрикнул в лицо бабе Николай Петрович, резко повернулся, как Наполеон, и зашагал вперёд по улице.
-Ану, стоять! – громовым голосом рявкнула бабка. Николай Петрович даже не смог супротивиться и как загипнотизированный остановился и повернулся к бабке. Она подскочила к нему и впилась сверлящим взглядом в его глаза, чуть наклонив влево голову. Николаю Петровичу послышалось приглушённое рычание, доносившееся откуда-то из бабкиного нутра. Ему стало страшно и холодно и отчего-то захотелось писать. Он пожалел, что так поспешно вышвырнул на дорогу свой старый зонт. В громкоговорителях опять что-то взвизгнуло, и зазвучала ария князя Игоря «Ни сна, ни отдыха измученной душе…». Николай Петрович и бабка стояли не движимые, как экспонаты музея восковых фигур, сцепившись глазами: бабка как будто высасывала его жизненную энергию через взгляд, до тех пор пока князь Игорь не запел «о, дайте, дайте мне свободу…». Бабка первая прервала немую сцену:
-Что ж ты, сукин сын, сделал? – уже спокойно спросила она, впрочем, не ожидая ответа от Николая Петровича, - И мешала она тебе, моя курица?.. Молчишь? Ну, молчи-молчи…
Бабка запустила в свою потёртую коричневую сумку правую руку и через две секунды (как будто кто-то засекал…) вытащила её, сжимая в кулаке большой кухонный нож. Николай Петрович давно мечтал купить себе такой нож, чтобы разделывать им мясо по выходным на своей кухне: он очень любил мясо по выходным.
-Ну, доставай… - сказала бабка Николаю Петровичу спокойным и рассудительным голосом.
-Что?..
-Хер свой доставай.
-Зачем?!! – и глаза у него чуть не выскочили на лоб.
-А зачем ты курицу мою? – также рассудительно вопрошала бабка, - вот отрежу его тебе в наказание и для науки… и чтобы больно тебе было, - прямо улюлюкивала она, улыбаясь. Чуть помолчала и добавила со смешком:
-Суп сварю, - и засмеялась, убрала нож обратно в сумку и всё продолжала смеяться. Потом вдруг помолчала и со странной улыбкой сказала Николаю Петровичу:
-Ладно уж… иди своей дорогой, сукин ты сын.
Николай Петрович робко повернулся в сторону своего движения, стеснительно вытер губы от крови загубленной им курицы рукавом своего плаща и медленно пошёл вперёд по улице 50-летия Октября, чуть слышно напевая себе под нос «Я люблю тебя, жизнь и надеюсь, что это взаимно». А бабка, недолго посмотрев вслед уходящему своей дорогой Николаю Петровичу, нагнулась, подняла с асфальта тушку курицы, засунула её в себе в сумку и пошла обратно по улице 50-летия Октября к себе домой варить куриный суп.
Недели через две Николай Петрович встретил эту бабку на рынке: он покупал у неё два десятка яиц. Они разговорились и даже подружились. В последствии он даже ходил к ней в гости на чай, а иногда она угощала его куриным супом.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
